Ей показалось, что глаза молоденькой сестрички сделались еще больше, теперь в них читалось уже изумление, девушка смотрела на нее молча, и Ирина едва не выкрикнула:

— Скажите мне правду!

— Он жив, жив, — поспешно ответила та, продолжая смотреть на Ирину Генриховну с изумлением. — Он пока в коме, но жив… Господи, как же вы к нам попали?!

Казалось, медсестра только тут заметила, во что была одета ее собеседница, которая, услышав последние слова Лили, без сил опустилась на диванчик.

— Нет, да что же это такое? — Старшая операционная сестра, все еще находившаяся в реанимационной, вылетела оттуда, оттолкнув Рассадину с дороги. — Я спрашиваю: что это такое?! У нас тут что, проходной двор или новый режим ввели?!

Лицо Клавдии Петровны сделалось багровым от возмущения. Она повернулась к Ирине Генриховне и, грозно уперев руки в бока, поинтересовалась:

— Вы с какого этажа, больная? И кто вам позволил сюда войти?

— Я не с этажа, — выдохнула Ирина. — Я жена Турецкого, пустите меня к нему!..

— Что-о?.. — Перед такой наглостью даже Клавдия Петровна потеряла дар речи. Правда, ненадолго. — И думать не смейте!.. Не знаю, как вы сюда проникли, да еще… в таком виде, только в реанимационную, да еще первую, никто, кроме докторов и сестер, входить не имеет права!.. А ты чего стоишь ушами хлопаешь? — Она повернулась к замершей на месте и тоже красной как кумач Лиле, которая старшую медсестру боялась, как школьница строгую учительницу. — Я тебя, кажется, за медикаментами послала, а не лясы точить!

— Да, сейчас, Клавдия Петровна, — пискнула та и, бросив сочувственный взгляд на Ирину, торопливо зашагал по коридору.

— Не смейте на меня кричать! — Тон, каким это произнесла жена пребывавшего в коме безнадежного больного, заставил старшую медсестру снова потерять дар речи. — И запомните: пока я не увижу Шурика, никуда отсюда не уйду!..